Natalie-Tours блоги

14 июня распахнуло свои двери фирменное агентство "Натали Турс" в Сургуте. Новый яркий офис уютно расположился на одной из центральных улиц города.

Открытие агентства посетил зам. главы администрации города, руководитель департамента имущественных и земельных отношений Роман Марков

История в лицах о том, как «Натали турс» BMW разыгрывала (неофициальные фотографии с официального мероприятия :)

Лучших продавцов туров в ОАЭ было 50, а автомобилей - 5, поэтому решено было провести лотерею: пусть судьба решит, кому кататься на "черном бумере", кому - на белом, на синем, сером, и так далее.

У НИХ В ИСПАНИИ…

Коста дель Соль – часть южного побережья Испании. Сюда едут загорать, плавать, есть тапас, пить андалусское вино, по вечерам смотреть, как танцуют фламенко, фланировать по набережным и дышать морским воздухом. По достоинству оценив этот сценарий, мы проложили иной маршрут.
Курортный город Торремолинос испанцы любят не только за отличный многокилометровый пляж, а еще и потому, что во время Франко, здесь, вдали от столицы можно было зажигать в первых ночных клубах, на первых же дискотеках, под запрещенную диктатором музыку. Вы думаете, это было в незапамятные времена? Да ничего подобного – всего-то за 10 лет до того, как у нас началась Перестройка. С той поры в стране появилось немало курортов, но в Торремолинос по-прежнему один из самых любимых. Мне он показался наиболее интересным (кроме моря и солнца, естественно) тем, что от него ведут прекрасные дороги до всех хоть сколько-нибудь значимых центров Андалусии. И с удовольствием отлежав дней пять на пляже, оттанцевав на местном фестивале фламенко, заглянув во все многочисленные магазины на главной улице "прогулок и покупок" калье Сан Мигель и отдав должное мастерству поваров в бесконечной череде ресторанов и ресторанчиков вдоль променада, мы с моими спутниками устроили себе большую андалусийскую прогулку. И как же здорово оказалось у них в Испании!

В МИХАСЕ

Считается, что этот крохотный городок – типичный образец андалуской "белой деревни" с домиками, спускающимися по холму, прилепленными друг к другу так тесно, что если бы не наклонная плоскость поселка, узкие улочки никогда не увидели бы солнца. Общественным транспортом здесь издавна и до сих пор являются ослики, выходящие по утра на площадь – на работу. Хочешь, садишься в крохотную повозку, хочешь – отправляешься на прогулку по городу верхом. Поразил дом, где в потайной комнате тридцать лет скрывался от франкистов бывший мэр Михаса Мануэль Кортес – представляете, никто его не продал власти! Заодно в том же доме, который сейчас, ясное дело, муниципальный музей, покажут красивый внутренний дворик, прессы для изготовления оливкового масла, глиняную посуду и картины местных художников. Рядом, в похожем на вагончик здании – крохотный музей миниатюр – есть интересные, большинство никаких, но коллекция явно собрана с любовью. Со смотровой площадки у старого постоялого двора – захватывающая панорама, белесый горизонт, у его черты море, внизу – поля, поля. Где-то рядом когда-то был неприступный мусульманский бастион, он пал в 1487 году, жителей продали в рабство – сурово! Бастион разрушили, но победители-христиане явно не чувствовали себя здесь в безопасности – иначе зачем было бы прятать облаченную в пышный испанский наряд Чудотворную Деву, в неприметную церковь-грот. Мы в грот вошли, опустили по паре евро за право заставить зажечься электрическим (!) свечам – в общем-то правильно, зачем коптить на чистенькую Деву с ярким макияжем? Ведь именно она, по словам гида и спасла Михас от всех дальнейших напастей. Я в это поверила с удовольствием.

В АНTEKEPЕ

История города отсчитывается примерно с 2000 года до нашей эры и с трех удивительных пещер – Куэва де Менга (Cueva de Menga), Куэва де Виера (Cueva de Viera) и Куэва дель Ромераль (Cueva del Romeral). Точных сведений о загадочных племенах, которые построили эти невероятные подземные храмы, нет. Никто не может объяснить, как удалось во время эпохи неолита привезти с гор каменные блоки весом почти 180 тонн и воздвигнуть из них погребальные гроты. Но гроты стоят, время идет, камни молчат. А Антекера нашего времени живет современной жизнью, вполне гармонирующей с руинами мавританского замка Алькасаба, построенного в XIV веке на остатках стен римской крепости, отрешенностью 25 действующих церквей и монастырей, расположенных в городе и его окрестностях, с Утесом Влюбленных, бросившись с которого соединились навеки испанские Ромео и Джульетта, принадлежащие к разным религиозным конфессиям. Кстати, сейчас такая история вряд ли была бы возможной. Потому что религиозные разногласия явно не местная тема – в действующей церкви проводятся джазовые фестивали (мы как раз на него и попали), в монастыре святой Магдалины открылся пятизвездный отель, никто против этого не протестует, никто не высказывает недовольства – все рады, что нашли способ привлечь деньги для реставрации старинных храмов и гарантировать их сохранность в будущем. Вот бы нам такую же терпимость и понимание ситуации!

Путешествие в Ужупис со всеми остановками (а также размышлениями, лирическими отступлениями и отсылками к литовской истории)

Над Вильнюсом висела радуга, уходящая двойным переливающимся хвостом за гору Трех Крестов. Я стояла на верху башни Гедиминаса и смотрела на старый город. О чем мог думать основатель города великий князь Гедиминас, один из самых прославленных правителей древней Литвы, на моем месте? Как развивать новорожденный город? За кого отдать красавицу-дочку - вот у польского короля как раз сын холостой? Я же размышляла о том, стоит ли выпить кофе на улице Пилес или погодить до Ужуписа – того единственного и неповторимого квартала Вильнюса, где быль оборачивается сказкой.

Улица Пилес, ведущая от площади Гедиминаса к церкви св. Параскевы, считается самой старой улицей города. Я влилась в людской ручеек, ограниченный невысокими пилесскими берегами (по нечетной стороне - кофейни, по четной - старинные дома, каждый со своей историей) и стала рассматривать лица встречных прохожих. В Вильнюсе живет больше полумиллиона человек, и, кажется, все они были сейчас здесь - девочки в черных коротких юбках, чинные джентльмены в костюмах-тройках, крошечные собачки и жизнерадостные велосипедисты; места хватало каждому, включая туристов. Была даже дама в коричневой шляпе с колокольчиками - представитель той почтенной уличной братии, без которой не обходится ни одна порядочная достопримечательность. Возможно, именно их присутствие и делает картину совершенной.

В Ужупис можно было попасть разными способами - я выбрала улицу Бернардинцев, чтобы взглянуть на костел св. Анны, шедевр "пламенеющей" готики, построенный из темно-красного кирпича, словно прошедшего через это самое пламя, и соседний костел бернардинцев. Последнему хорошо бы не обжечься - как-никак, внутри 11 деревянных алтарей XVIII в.; впрочем, при входе в костел я бесстрашно поставила свечку к ногам симпатичного маленького бернардинца с прической "под горшок". Лицо этой статуэтки, в отличие от ее немраморных собратьев, суетящихся рядом, не было скрыто капюшоном.

Схожая прическа украшала голову каменного Адама Мицкевича, установленного в двух шагах от костелов. Столь уважительное отношение к поэту бытовало в Вильнюсе не всегда. В первой половине XIX века за участие в тайном обществе филоматов, члены которого начали с дискуссий о прочитанных книгах и критических разборов сочинений друг друга, а закончили, как всегда, политикой, Мицкевич был посажен в тюрьму, располагавшуюся в базилианском монастыре в нескольких кварталах отсюда. Его келья впоследствии стала называться кельей Конрада; в межвоенный период в ней устраивались литературные вечера. Сейчас в этой части монастыря расположена гостиница.

А во дворе монастыря стоит костел св. Троицы. Это самый заброшенный и одновременно самый впечатляющий храм старого Вильнюса. Внутри костела царит рассеянный свет, падающий на бывшее вместилище вертепа, чью крышу еще украшает целых четыре звезды, на развешанные по стенам карандашные рисунки и акварели, на икону, гласящую «Да вси едино будут», на остатки штукатурки и леса с одиноким рабочим, усилия которого слишком несопоставимы с масштабами необходимой отделки. Про Иосифа Бродского, не раз приезжавшего в Литву, говорили, что он лучше других сумел понять и услышать литовское безмолвие. В этом костеле понимаешь, насколько красноречива может быть тишина; становится очевидно, что святость берется не от убранства. Он построен на месте деревянной церкви, которую заложила в память трех первых мучеников Литвы жена Ольгерда Ульяна Тверская. Их изображения еще можно рассмотреть на фасаде возле главного входа.
Мучеников звали Иоанн, Евстафий и Антоний. Их мощи хранятся в православной церкви св. Духа через дорогу. Православных церквей в Вильнюсе вообще не так уж мало, и опознать их можно даже не столько по архитектуре (та же церковь св. Духа построена в стиле барокко, что для православия уникально), сколько по атмосфере - она тяготеет в сторону строгости. На фоне обилия католических храмов это особенно заметно. Разбирая вильнюсские фотографии, я не нашла ни одной, сделанной внутри православного храма, - зато со всей четкостью запечатлена третья рука св. Казимира. По легенде, когда художник создавал его образ, рука трижды выступала из-под краски - и, в конце концов, мастер счел это знаком и решил оставить руку там, где ей угодно было нарисоваться. Трехрукий образ святого в серебряном окладе висит в одноименной часовне в Кафедральном соборе свв. Станислава и Владислава.

Как-то так, мама: всю жизнь так скрупулёзно, так фанатично копить и каталогизировать файлы в памяти, чтобы вспомнить в какой-нибудь предпоследний день на земле, как кубинец под кривой, написанной от руки вывеской "Guarapo" разливает из жестяного кувшина свежевыжатый, пенный сок сахарного тростника, по одному песо стакан, он сладкий, терпковатый и прохладный, упоительный на такой жаре, за спиной у кубинца шумный сварливый агрегат, выкрашенный зеленый краской, в него запихивают длинные суставчатые стебли, которые становятся после отжима белым волнистым хворостом, его складывают у ограды и увозят потом на скрипучих телегах.

Или как нас привезли на катере на некоторую безлюдную песчаную отмель, и все пошли купаться, и я вижу в воде циферблат часов и протягиваю руку, чтобы вытащить их, и больно укалываюсь; возвращаюсь на берег, беру кусок сухой пальмовой коры, вылавливаю из воды колючее с циферблатом, сплошь облепленное листьями, и вижу, что это морской кактус, на спине у которого круглая бумажка с цифрами и японским названием марки, покоробленная, без стрелок и корпуса; что Ты хотел сказать, хихикаю я, снимая бумажку с игл, кактус как-то скукоживается и начинает отчаянно шевелиться под солнцем; времени нет? Так я это, кажется, усвоила.

Или кофеенка в Сьенфуэгосе, мухи, бурно жестикулирующие шоколадные люди у входа, гремучие металлические стулья с отошедшей краской, кофе в маленьких чашках с трещинками по пять, кажется, песо, и сахар, который от влажности не сыплется, забивает трубку в сахарнице; или как пожилой разносчик пирожков в Тринидаде ходит по улицам и кричит зычно "панесийу! панесийу!", и ты хочешь его сфотографировать, он протягивает тебе один, у тебя только куки, ни одного песо, и тогда он дарит тебе пирожок и машет рукой, мол, забудь, и уходит дальше по брусчатке, к церкви.

У меня пропало больше семисот кубинских фотографий, и я себе все утро их пересказываю своими словами: при въезде в индейскую деревню нам мазали щеки специальной коричневой пастой, и там была я, несколько ошалелая, с блондинистой челкой дыбом, в боевой индейской раскраске; там был маленький крокодил Фредди, мученик с завязанной веревкой пастью, которого крутили в воздухе так и сяк и давали трогать посетителям; он был наощупь как новая кожаная сумка, у него были кривые когтистые лапы, и его было очень, ужасно жалко. Был человек, игравший на лошадиной челюсти. Были быки и буйволы, на каждом из которых сидело по белой цапле - ловить паразитов и мух.

Были гаванские трущобы, все эти фасады, болеющие проказой в тяжелой фазе, все эти надписи - Socialismo o muerte! или портреты пяти кубинских шпионов, пойманных в Америке, и подписью "Volveran!". Были дивные, состоящие из округлостей и мягких перекатов кубинские девушки с задницами сундучком, у которых почему-то считается высшим шиком ходить в тридцатидвухградусную жару в черных колготках в крупную сетку, и на каблуках. Были старые "москвичи" и "победы", всегда какие-нибудь ярко-красные, или лазурные, или лимонно-желтые. Был город с двадцать пятого этажа гостиницы - окна не открываются и не моются, и Гавана выглядит рыжеватой от пыли, в потеках и помехах, словно это фотокарточка годов шестидесятых.

Там была кувшинка, которую сорвал для меня, затормозив, водитель легкого катерка, на котором мы неслись, поднимая стены воды и пены, в деревню, и волосы на нас поднимались и опадали от ветра, как языки пламени. Там были девочки в старом театре с деревянными креслами, репетировавшие фламенко. Там была открытка, где голый Че держит на руках ребенка и хохочет - у Че была любимая жена, Альедита, которая прожила с ним восемь лет и родила ему троих детей, а после его смерти вышла замуж за водителя - и вся Куба предала ее анафеме. Там было, как я танцую в баре La Canchanchara под Гуантамеру, которую играют пятеро рослых черных парней в белых футболках - маракасы, тамбурин, трещотка, труба и гитара; озорные глаза, зубы белее клавиш лакированного концертного рояля.

Там было много хорошего, и жаль этого теперь.
Ссылка на материал: http://vero4ka.livejournal.com/669878.html