Прежде чем перейти к монастырям полуострова Акротири, необходимо рассказать о песне про гусей. Итак –

ПЕСНЯ ПРО ГУСЕЙ
Отпускное словотворчество – отдельная тема. В курортных условиях – свободное время, свободные головы - склонность к нему усиливается. Лежа на пляже, покачивая ногой и пересыпая песок, повторяешь слова так и этак, соединяешь этак и так. Результаты могут быть самые удивительные, но все они смешны и интересны лишь создателям.

В творческом союзе с Полиной мы, например, дали жизнь оригинальнейшей песне “История любви: гуси и гусыни”.

Начала Полина. Мы как раз думали, ехать нам на Грамвусу или нет:

- Жили на Грамвусе

Два веселых гуся, - задумчиво пропела Полина.

- Один серый, другой белый -

Два веселых гуся, - оригинальничать я не стала.
До Грамвусы было далеко. Но вот Санторини – возможно ли не съездить на Санторини?

- А как на Санторини

Жили две гусыни, - в глазах у Полины появился блеск.

Я тоже решила проявить творческую смелость:

- Одиноки, кривобоки

Жили две гусыни!

Горе Санторини, - мягко поправила Полина.

Стало ясно, что гусей с гусынями надо сводить. Но как? И где? И клюнут ли здоровые, веселые гуси на одиноких и кривобоких гусынь? В первый куплет была внесена правка:

-...одноглазы и чумазы -

два веселых гуся.

Начались муки. Творческий замысел требовал присутствия в каждом куплете критского топонима. К Элафониси не находилось приличных рифм. С Ираклионом рифмовался балкон, но гуси туда решительно не помещались (не говоря уж о гусынях). Палеохора было обнадежила – “А в Палеохоре пели гуси в хоре”, – но к развитию сюжета никак не подтолкнула.

В итоге окончательный вариант был скуп на рифмы, краски и топонимы:

Жили на Грамвусе

Два веселых гуся,

Одноглазы и чумазы -

Два веселых гуся.

А на Санторини

Жили две гусыни,

Одиноки, кривобоки -

Горе Санторини.

Ночью на причале

Гуси прокричали:

“Мы ведь тоже одиноки -

Где ж вы, кривобоки?!”

Вечером в Ретимно

Встретились интимно

Две гусыни и два гуся -

Вот тебе, бабуся!
Существовали и другие варианты последней строки: “Не смотри, бабуся” и “Где же ты, бабуся”. Нетрудно заметить, что все варианты вызывают к жизни ранее не упоминавшуюся бабусю; сделано это частично из чувства противоречия – в исходном тексте песни бабуся совершенно не давала гусям свободы, - а главным образом из-за нашего неумения найти иную рифму.

Песня про гусей стала гимном критских поездок. Ф, штатный критик и мизантроп, поначалу нехорошо реагировал на наше с Полиной пение, однако потом к песне привык, даже полюбил ее и, вернувшись в Москву, охотно исполнял ее для папы, дедушки и бабушек, изумляя их взрослым словом “интимно”.

ДЛИННЫЙ ДЕНЬ И ПОХМЕЛЬЕ

...Пытаясь найти хоть какое-нибудь тенистое место в монастыре Агиа Триада (Святой Троицы), я вспоминала церкви Каргополя, Тотьмы, Устюга и в особенности почему-то Кирилло-Белозерский монастырь. Здесь, во всем таком жарком, ярком, розовом и мандариновом, существование сурового монастыря на берегу прохладного Белого озера казалось почти фантастикой...

Вход в монастырь был платный, три евро, но привратник внимательно посмотрел на нас - «Руски?» - и пропустил бесплатно.

Монастырь маленький, братия — пять человек. Никого из них мы не видели, зато кошки попадались на каждом шагу — прятались в тени, вытягивались на теплых камнях.

(в монастыре Ф охватила болезнь детская - необычайное рвение: он подолгу рассматривал иконы, показательно прикладываясь ко всем доступным, медленно и размашисто крестился, пару раз даже опустился на колени и – апофеозом – лицо имея просветленное, стащил веточку можжевельника с иконы)

Следующий монастырь, Гувернету, для посетителей был закрыт. На воротах висела записка: извините, но на сколько-то часов в день гостям хода нет – чтобы братия имела возможность молиться.

Внешний вид у Гувернету скромный: над квадратом толстых обшарпанных стен – невысокий купол; кельи прямо в стенах. Но зато вокруг! Горы. Вдали, ниже – море (как там говорится? “густая синева”, да). Неподалеку развалины старого, предыдущего монастыря Гувернету, разрушенного турками. И эхо необычайное. Восторженный Ф громко горланил: “Эй! Федя! Эхо! Ура! Монастырь!” - чем наверняка нарушил покой Гувернету.

После монастырей, придя в себя на пляже – а жара была что надо, Заглохла на стоянках раскалялась так, что стоило бы переименовать ее в Закипелу – мы отправились в Ханью, которую все путеводители дружно называют “Венецией Крита”.

В Ханье прежде всего решили поесть. Таверну выбирали по названию. (Недели две назад обедаем с Полиной – воистину, наши неплохие отношения укрепились на гастрономической почве – так обедаем, а я вспоминаю: “Как таверна-то называлась? Что-то неприличное. Фига? Хера?” Полина, после секундной паузы, радостно: “Фака!”) Рядом со входом в таверну безвольно висел вялый красноватый осьминог, но его мы есть не стали. Заказали что-то обычное-дежурное, а в подарок от заведения нам принесли графинчик раки (это водка такая, кто не знает) и варенья сладкого на закуску. Ф - младенец, Полина - водитель, так что графинчик весь был мой, он подарил мне прелестное настроение, некоторую даже игривость и скорое похмелье.

Долгая медленная прогулка по набережной Ханьи. Гостинички и отельчики с громкими названиями, с их балконов на толпу гордо глядят обладатели вида на море. Непрерывный ряд таверн, при каждой зазывала - гомонят на нескольких языках сразу. Торговцы: орехи, шарики, сумки, брошки, прочий сомнительный товар (для Ф купили жуткого мохнатого паука-попрыгуна). Курортное варево, сезонный шик-блеск – ощущение, что зимой Ханья не просто притихнет, а частично вымрет.

Дорога из Ханьи в Ретимно имеет сразу несколько поводов для того, чтобы войти в нашу историю. Во-первых, это уже упоминавшийся Сорокакилометровый Чёс В Поисках Поворота На Трассу. Во-вторых – Маневры Под Оливами: в поисках того же поворота Полина загнала Заглохлу на оливковую плантацию, а потом очень лихо разворачивалась там, ревя мотором и подпрыгивая на кочках и оросительных шлангах. В третьих – на этой дороге мы с Полиной поссорились (заслуживает упоминания, поскольку это единственная наша ссора). Мы опаздывали на ужин, и Полина предлагала ворваться в ресторан сразу с дороги, а я бубнила, что не могу идти ужинать, не переодевшись и не помыв Федору шею. Слово за слово – высказали друг другу свое фе, на ужин не пошли, о завтрашних планах не договорились. Помирились при помощи спасительных смс-ок, влетевших, кстати, нам в копеечку.

(Полина долго потом думала, что я занудный и зашоренный человек – надо же, отказаться от ужина из-за недолжного внешнего вида. И только недавно я оправдала себя в ее глазах, объяснив, что всему виною было скорое похмелье)

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НА ЗАГЛОХЛЕ

Помирившись, на следующий день мы были друг с другом особенно тактичны и предупредительны. Единодушно забраковав идеи поездок на Грамвусу и Элафониси, решили поехать куда поближе – в Курталиотское ущелье (или Куртальотико).

Ущелье довольно протяженное, на дороге вдоль него есть неприметная арка, за которой спуск вниз, к часовне св. Николая (какого именно – выяснить я так и не смогла. Возможно, мученика Николая Критского). Ф мужественно перенес довольно трудную дорогу по разновысоким ступенькам и даже подбадривал нас: “Ничего не бойся! Рядом с тобой мущщина!” Еще он сказал там фразу, незаменимую для всех - объясняя, почему хочет идти так, а не иначе: “Если мальчик чего-то не хочет – он этого не делает. А если мальчик чего-то хочет – он это делает”.

По преданию, Курталиотское ущелье было раньше совсем сухим и каменистым. Но святой Николай совершил там чудо: помолившись, ударил посохом в скалу, и в ней появилось тридцать три источника. На иконе святой изображается как раз в этот момент - по колено в воде, в руках посох.

Почти в самом конце спуска – маленькая часовенка, двери запираются на крючок снаружи. Прохожий – заходи, смотри на иконы, бери свечку из толстой связки, ставь в подсвечник или в специальную нишу снаружи; если хочешь – оставляй монетку. Уходя, прикрой дверь и накинь крючок. Удивительный мир. Где-то высоко гудят проходящие по трассе машины, внизу шумят те самые источники.

В городке Спили, куда мы поехали после ущелья, тоже есть источники, и много – они заключены в трубы и вытекают наружу из пастей гипсовых львов. Но не источники поразили нас там, а уличная торговля. Конкретно – скатерти, наволочки и пледики. В городке Спили, сорок минут езды от Ретимно по хорошей дороге, наволочки стоили всего лишь на два евро дешевле, чем в деревне Анойя! скатерти продавались по той же цене, что и в высокогорном вышивальном раю! а за пледики – пледики как у Полины, о ужас! - просили на три евро меньше!..

Удивительно, конечно, что Полина не съела меня в городке Спили без соли и сахара. Великодушная, снисходительная, незлопамятная (видели бы вы ее мимику в этом городке! а как она работала бровями! а ноздри, ноздри – спасайся кто может!)

После такого потрясения ходить по городку не было никаких сил. Мы сидели на высокой террасе кафе и лениво смотрели на медленный закат. О том, что осталось еще два критских заката, а потом самолет на Москву, вспоминать не хотелось.

Текст: Анна Ратина
Фото: Полина Сурнина