Пресс-тур "Натали Турс" на Кубу. 7-16 декабря 2009 года. Вера Полозкова.

Изображение пользователя figaro.

В аэропорту Шарля де Голля нестерпимое солнце; темнокожая девушка поет у ленты проверки багажа; арабскую бабушку чуткий персонал на каталке привозит к автобусу, идущему к терминалу С; бабушка ни слова не понимает по-французски.
Я в Париже! На обложках журналов Софи Марсо без косметики и Роман Полански без будущего. По залу ожидания носятся дети оттенков от нефтяного до терракотового, на вид совершенно съедобные. Год назад, когда мы с Владом улетали из Парижа, я подошла к нему близко и произнесла, воровато озираясь: «Давай украдем вон того ангольского мальчика. Самого маленького, двухлетку. С губами, с ресницами, с коротким курчавым ворсом на круглой голове; я поймаю его в куртку и пронесу в самолет, а ты купишь халвы, и мы будем кормить его всю дорогу, чтобы не плакал».

***

Air France кормит так: салатик под красной рыбкой, что-то умопомрачительное из курицы и спаржи со специями, треугольник сыра бри и бутылочка отменного красного вина в 200 мл. Когда видишь это, хочется петь, и обязательно «Марсельезу».

***

Со мной летит кубинка, Хизель Торрес. Ей тридцать шесть, у нее дивные руки кофейного цвета с бесконечными пальцами и улыбка, как на обложках путеводителей. Она возвращается домой с симпозиума в Антверпене. У нее есть бойфренд, Хуан, «чаппар» - настоящий мексиканец, и она по нему соскучилась. Что она знает о России? Что холодно; что мы друзья; «как тебья зовут?» и «пусть всьегда будьет солнце, пусть всьегда будет ньебо». What does it mean? – спрашивает она, и я перевожу. Что я знаю о Кубе? Фидель, Рауль; Buena Vista Social Club, Омара Портуондо, песни Guantamera, Chan Chan и про команданте Че Гевару; что все танцуют и все улыбаются. У Хизель трудный английский, половину фраз она сначала проговаривает по-испански, и тут выясняется смешное: я ее понимаю.

Мухерес и омбрес – мужчины и женщины.

Ола – здравствуй; чао – прощай.

Амор – любовь. Тристеса – печаль.

Корасон партидо – разбитое сердце; одиночество – соледад.

Больше мне нечего рассказать о себе, Хизель.

***

В аэропорту Гаваны грустный чёрный мальчик в тряпичной маске поднимает на меня усталые глаза. – Как оно? – спрашиваю. – Устал немного, - говорит. – Много нас у тебя? – Восемь рейсов, - отвечает. Разворачивает меня за какой-то бумажкой; что за бумажка, я не понимаю, и он начинает говорить на тон громче и в два раза медленнее.

- Hey, - улыбаюсь, - I’m not stupid. I’m just Russian.

Возвращаюсь и говорю – давай попробуем заново. Как дела? – Отлично, говорит. – Ждал меня? – Соскучиться успел.

Вглядываюсь в бэйдж.

- Ола, Хуниор.

Смотрит в паспорт.

- Ола, Бера.

Смеемся.

***

Гид Альфредо в машине цитирует Пушкина.

- Я бас льюбиль. Льюбовь есчо бить может?

***

В Гаване не столько жара, сколько духота; в нее падаешь, как в нагретую вату. Мы едем по Авенидо де Индепенденсья, и это почти центральная улица Кишинёва, если бы в нем росли пальмы; блочные дома, ощущение легкого советского неуюта и “Viva la Revolucion” вдоль каждой третьей стены.

***

Две валюты – просто песо и pesos convertibles, обозначаемые как cuc; один кук равен двадцати четырем песо; туристам все стоит в среднем в двадцать четыре раза дороже, чем местным. Мы ужинаем в ресторане El Baturro, с флагами по стенам и русским меню, где фигурируют в частности «коктель Приветствующий» и «блюдо из смешаных мяс»; я впервые заказываю черному и блестящему, как набалдашник трости, человеку с маракасами песню Chan Chan, он поет ее мне, и тут Гавана начинается, наконец, как кинофильм после долгих вступительных титров.

Нам приносят тарелки, на которых зеленым соусом по краю написано «добро пожалобат».

***

Сумасшедшая влажность; начинаешь лосниться через полчаса после выхода из душа; ничего не сохнет; если подышать на зеркало, след сходит минуту.

Я живу на пятнадцатом этаже отеля Melia Cohiba в центре Гаваны; ночью я смотрю из окна и мне кажется, будто за гостиницей огромный пустырь без огней; утром выясняется, что это море. Оно сразу под окнами – и до горизонта.

***

Мы идем с Полиной купаться в бассейн до завтрака. В ночь перед моим вылетом в Москве выпало снега по щиколотку, и температура упала до минус восьми; спустя сутки я стою в купальнике над бортиком, трогаю воду ногой и говорю – «холодная». Мы лежим в шезлонгах, ждем, когда подсохнут волосы, и вспоминаем всех, кто когда-то не полюбил нас в ответ.

***

- Это берьеменные пальмы! – говорит Хулия и показывает на деревья, которые, действительно, расширяются к середине, будто проглотили мяч.

- Почему беременные? Там вода внутри?

- Бедная детка, – вздыхает Полина. – Она не знает еще, что если беременные – то внутри уже не только вода.

***

Рамон «Рамонович» Помес, 81 год, совладелец отеля Melia Habana; проработал на военном заводе в Союзе «5 лет, 8 месяцев и 3 дня»; сорок раз был в СССР, больше всего любит Питер и Самарканд; жил в Америке, Африке – везде, кроме Австралии и Антарктиды; вернулся на Кубу, родил дочь в пятьдесят. «Надо быть позитивным» - говорит Рамон и улыбается; он выглядит на шестьдесят максимум, и все зубы его целы, будто забыли, что следует выпадать. Я обедаю с Рамоном и девочками в ресторане отеля с видом на город; он утверждает, что следует верить – завтра будет лучше, чем вчера, и тогда будет точно лучше; он прожил так 81 год, и был счастливым человеком почти всегда.

«Я был революционер, - говорит Рамон. – Работал в подполье и делал бомбы для Фиделя. Мой отец был миллионер – он приехал на Кубу из Испании, у него здесь были огромные плантации. Он оставил мне все деньги и уехал в Венесуэлу. Я отдал все его состояние – сорок пять миллионов долларов! – революции. Я никогда не пожалел об этом. Когда нам нужен был самолет, моя мать принесла коробку со своими драгоценностями и сказала – отдай это Фиделю».

Мне 23. Я обедала с человеком, который счастлив в 81 и ни о чем не намерен жалеть – разве только детей можно было бы родить побольше.

У меня было чувство, что мне девяносто – и я пытаюсь не скучать в ожидании смерти.

***

Кладбище в Гаване похоже на соляную отмель: сияющий белый мрамор, и ни души. Башенки, арочки, беседки, плачущие ангелы на крестах. Все почти празднично; девушки улыбаются на фотографиях и выглядят иногда весьма фривольно; и нежные подписи типа «a nuestra hijita Olguita» - «наша доченька Олечка». Два седых смуглых дедушки в линялых голубых штанах и светлых рубахах, лица как кора темного дерева, идут нам навстречу; Саша, говорю, как будет по-испански «сладкие кубинские старички»? – Dulces abuelitos cubanos. – отвечает. Дульсес абуэлитос кубанос. Надо назвать так повесть.

***

Самое прекрасное в Гаване – это коко-такси; нет, это не Всадники Наркотрафика, это такие чуваки в касках на круглых зелено-желтых трехколесных машинках без лобового стекла; место водителя впереди, два с половиной пассажирских сзади, ветер задирает платья и ерошит волосы; «коко» - потому что кокос; гладкий и катится. Впрочем, на лошадях они ездят не реже; рикши на велосипедах называются «сиклиста».

***

Старая Гавана – нечто среднее между Варанаси в Индии и Молдаванкой в Одессе; ничего целого, однотонного или симметричного; пористые стены, белье вдоль балконов, трещины, щербинки, потертости, ямки, облезающая краска; большой черный человек в комбинезоне везет старый телевизор в строительной тележке; шоколадные женщины носят тесные майки и шорты, подчеркивают животы и попы сундучком; никаких стекол в окнах, только решетки; все двери нараспашку; если заглянуть внутрь, там будет гореть экран и трогательно посверкивать ёлочка. Ёлочка в каждом доме, в фонариках – интересно, видели ли они когда-нибудь живую елочку и знают ли, какого она на самом деле размера. Детей возят на раме и на багажнике велосипеда; школьники ходят в бело-желтой или бело-голубой форме, с ранцами. Мальчишки свистят вслед. Старые «москвичи» и «победы» выглядят как большие картонные игрушки. На ступеньках играют в шахматы и домино. Бывает уютный полураспад и бардак, а бывает запустение на вид почти нежилое, и чаще это оно; впрочем, в Индии тоже нельзя было поверить, что везде тут люди именно живут. Капитолий красив; на пасеу дель Прадо и вообще в больших городах больше всего поражают дородные негритянки в чёрных сетчатых чулках – крепкие коричневые ноги на платформах или каблуках, обтянутые черной сеткой; все это в тридцатиградусную жару; на такой подвиг во имя красоты способны только иконы стиля.

Крошечные закусочные, прачечные, парикмахерские – все, что для местных и не предполагает туристов, выглядит полевым музеем победившего социализма. Фотографировать хочется, трогать – нет. По ночам в больших цистернах развозят воду, и люди подставляют вёдра.

***

«Бодегита»! Хемингуэй любил пить здесь мохито; и не зря. Музыканты играют что-то нежное; белозубый человек с сигарой зовёт меня танцевать, бар хлопает и свистит.

Луис Карлос, 46, мэр маленького мексиканского городка, побратима Гаваны; приехал к местному историку что-то выяснять. Садится за наш столик и говорит, кивая на меня – скажи ей, что мы созданы друг для друга. Я не говорю по-испански, а он – по-английски; но утверждает, что если танцевать, то мы отлично понимаем друг друга. У Луиса Карлоса четыре дочери в Мексике – 23, 21 – близняшки и 17; две из них замужем, так что «я свободен». Луис Карлос зовет нас с собой на ужин; мы не можем, и он угощает меня мохито и сигарой. Чтобы закурить сигару, нужно отрубить ее кончик специальной такой гильотиной для сигар, немножко покатать во рту, погреть с другого конца зажженной спичкой – и тогда попробовать коротко, дробно позатягиваться, не вдыхая дым до конца. Сигара крепкая и горчит; обжигает горло и губы. Но только затушишь ее – хочется закурить снова.

***

Мы едем в отель в открытом старом автомобиле. Ночь, и жаркий ветер неравномерен, ударяется кусками в лицо. Мы едем ночью по старой Гаване в кабриолете, вдоль моря, по набережной Малекон, запускаем руки в волосы, фотографируемся и хохочем.

(c) Вера Полозкова

Изображение пользователя sense.

Потрясающе

Потрясающе написано, закрываю глаза - и фотографий не надо. Прямо захотелось на Кубу :)

_____
женская одежда